бывшие жильцы съемных квартир должны рассказывать новым постояльцам о недостатках квартиры - так же, как бывшие любовники должны рассказывать о явных недостатках бывшего человека.

- скажите, не протекает ли потолок в этой просторной, солнечной квартире?
- о нет, не протекает!
- скажите, а она вообще ревнивый человек? вот, допустим, я соберусь с друзьями встретиться старыми - как реагировать будет?
- она спокойно отнесется к встрече с друзьями, если вы покажете заранее, что вам можно доверять.
- хорошо, а канализация как работает, нормально?
- канализация исправна.
- как она по утрам, ворчлива?
- нет, не очень. едва проснувшись, бежит в ванну, после ей надо выпить чашку кофе, а потом довольно долгое время ведет себя ровно, вполне мила и любезна.
- гмм.. хозяева часто наведываются?
- хозяева однажды поставили в квартиру свои цветы. сообщили постфактум - в потоке речи. сбивчиво, виновато...
- никуда не годится, конечно. что еще можете плохого отметить?
- в общем, все неплохо, можете брать. обратите только особое внимание на неспособность выражать свои чувства, умывальник, который забивается на кухне, упорное и непреодолимое себялюбие, любопытных соседей, своенравность, которое оборачивается безволием, пыль...
- ладно, я беру.
- девушку или квартиру?
- квартиру.

Сегодня мне приснился самый страшный сон из всех, что когда-либо снились.

Я вообще в последнее время узнаю новые грани действительности, и я бы не сказала, что мне это сильно нравится. Меня это пугает.

Лысая женщина с безумными глазами и такой же улыбкой играет на пианино, я стою в дверях, в ужасе. Она играет и смотрит на меня, и улыбается этой своей огромной зубастой улыбкой, блестит своей белой, бугороватой лысиной.

Я лежу в комнате, вокруг меня мертвые люди, все разгромлено. Приходит мама с пистолетом, обещает, что все будет хорошо, и потом исчезает. Весь сон я пытаюсь спастись от убийцы, и все же он загоняет меня в угол, я мечусь, кричу. Маленькие, душные комнаты, в которых много углов, я перебегаю из одной в другую, но убийца – весь в черном, огромный, с мерзкой улыбкой и блестящими глазами – быстрее и ловчее меня…

Просыпаюсь в холодном поту, сердце лихорадочно бьется, руки трясутся. Пошла на кухню выпить стакан воды – папа рассказывал, что это такой секретный индейский способ (надо пить воду, думая о хорошем, и тогда полностью успокаиваешься). Перевернула подушку. Произнесла шепотом детскую считалочку, которую придумала лет в 5 (с тех пор она оберегает меня от плохих снов, всегда срабатывает). Уснула, но сон все равно был тревожный. Слава богу, больше не было этих ужасов. Ничего я намедни не смотрела, труп в подъезде был давнооо, маньяк на остановке вроде бы тоже, преступник, которому заламывали руки, а мы смотрели на это из окна машины – тоже вроде как уже время прошло. Возможно, все эти ужасы, чтобы мне присниться, специально сконцентрировались в один ужас.

Юля, и, по-моему, это был все же цветной сон. По крайней мере красный цвет я помню отчетливо.

Ах да, перед сном я читала Достоевского. Но там были милейшие сцены, и всего один монолог о смертных казнях.

Папа сказал, что все дело в пахучем гиацинте, который мне подарили на день рождения. Запах вездесущий и ядовитый, наркотический, сказал папа.

Потом я попала в фотостудию, и напилась удивительным напитком «кабернэ крышталь». По мере выпитого увеличивается количество долгов по учебе и работе, поэтому не так весело. Проспала весь день, опять как-то неудачно, но уже спокойнее – гиацинт пришлось изолировать.

Последний месяц – убийственный!

Я хожу и думаю: жизнь непростая штука! Надо потерпеть, и надо искать убежища.

-

Люди не меняются, люди становятся перенаправленными.

Мне нравится, как ты сразу присвоила меня себе. Ограничила от всего мира, настроила стен, ты меня чуть не задушила от страсти – в тот самый момент, когда я уже разучилась чувствовать. Чувствовать все сполна, выжимать апельсины, есть коричневый рис, выжимать себя, уходить, убегать, возвращаться, умирать и рождаться заново.
После всей этой рутины, серости, надуманности – я внезапно почувствовала себя невероятно живой.
И теперь каждый раз ты возвращаешь меня к жизни. Терять интерес ко всему, смотреть и не видеть ничего, искать в себе глубокие чувства, а находить только потрепанные эмоции – банальные, старые, никому не нужные. Затертые до дыр, одинаковые, поверхностные... Но с тобой не бывает получувств. С тобой все какое-то... настоящее.

Больше всех от закрытия «Музыкальной газеты» пострадала я. Работа там пришлась на самое становление меня, и теперь она, газета, у меня внутри.

Я научилась высказывать свое мнение, и теперь не знаю, куда его засунуть.

Пишу про автограф-сессию Шевчука, и стираю предложение за предложением. Напишу – стираю, напишу – стираю. Пишу в стол, так сказать! В никуда! То есть, в «Музыкальную газету»!

Stopping Hitler

The New Yorker Festival wrapped up this afternoon at the intimate Director’s Guild Theatre. Shouts & Murmurs Live included standout performances from comedians Woody Allen, Ian Frazier, Yoni Brenner, and Amy Ozols.

Things went a bit off book when Simon Rich read a piece previously rejected by Shouts & Murmurs:

The National моя любимая группа сейчас